Это знаешь ли то ещё удовольствие, третью ночь выходя в промерзлый тамбур курить, думать:
А как интересно там, на северном полюсе, может ли человек на морозе вообще с кем нибудь говорить? Может человек на морозе с кем нибудь говорить? Может ли человек вообще с кем нибудь говорить?
Или ему остается как мне, вспоминать, сутулясь, как когда то давно, в пахучей августовской ночи и его и её несла в перекрестиях улиц белая волга, обгоняя лады и москвичи. И когда впереди замаячил вокзал пятнышком бледным, и он, готовясь к разлуке сидел чуть жив. Она с заднего сиденья ему, сидящему на переднем, улыбнулась на плечо руку ласково положив. Корил он себя тогда, это безнадежность, ненужная влюбленность, собачий бред. И не думал, что её такая простая нежность согреет его через столько холодных лет.
Do you know that else pleasure, going out into the frozen vestibule for the third night smoking, thinking:
And how interesting is it, at the north pole, can a person in the cold even talk to anyone? Can a man in the cold talk with anyone? Can a person even talk to anyone?
Or he just needs to remember, stooping, like once upon a time, in the smelling August night, and he and she were carried in the crossroads of streets by a white Volga, overtaking frets and Muscovites. And when the station loomed ahead with a speck of pale, and he, preparing for separation, sat a little alive. She from the back seat to him, sitting in the front, smiled at her shoulder with an affectionate hand. He reproached himself then, this is hopelessness, unnecessary love, dog nonsense. And I did not think that her such simple tenderness would warm him after so many cold years.
